Чувашская интернет-газета "Свободное слово"

Русский   Чăвашла
Внимание!!!

У вас отключены JavaScript и Cookies!

Для полноценной работы сайта Вам необходимо включить их!

16.08.2012   22:41

На пороге самоубийства

На пороге самоубийства

Чиндыков Б. Овцы, которые хотят смерти. Ирĕклĕ Сăмах, 2012, 1 августа.
Осокин Д. Овсянки. М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2011.


Внешняя сторона этнических мотивов, будучи осовремененной, интригует сегодняшнего массового читателя. К примеру, писатель Денис Осокин заслуженно популярен. Он даже подчеркнуто современен и технически продвинут, несмотря на то, что  пишет о традиционной культуре вепсов, коми, мери, мордвы, чувашей: по его рассказам сняты фильмы, сборник "Овсянки" продается в формате файла для электронной книги. Оформляет он свои тексты без заглавных букв - как поэты-верлибристы и как интернет-пользователи, у которых нет времени расставлять заглавные буквы и знаки препинания. Особенно контрастно на этом фоне выглядит ситуация с подлинными национальными культурами России, о которых мы с готовностью читаем у Осокина, но о которых в сущности почти ничего не знаем. Так, у одного из самых известных современных чувашских писателей, Бориса Чиндыкова, на русском языке опубликовано, насколько нам известно, всего несколько рассказов в периодике. Такой перевод - не самоцель для культуры, гармонично развивающейся внутри себя, но его отсутствие - показатель недостатка связей и движения внутри этой культуры.

Разумеется, живущий в России Чиндыков прекрасно знает русский язык, но пишет в основном на чувашском. Вопрос писательского двуязычия для так называемых "малых" народов России (так их у нас принято обозначать, хотя их численность может превышать население некоторых европейских стран) - болезненный и нерешаемый однозначно. Когда-то молодой поэт Геннадий Айги поддался искушению Пастернака и перешел на русский язык, войдя в мировую культуру, но из национальной чувашской, по сути, выйдя. Различил ли внешний мир особенный голос чувашских песен в его сборнике "Поклон пению", написанном по-русски и посвященном, как и у Осокина, сразу нескольким поволжским народам, - вопрос еще более сложный, чем вопрос о возможности перевода как такового.

Перевод собственной души на неродной язык, пусть и своей же страны, - всегда насилие.

Некоторое сходство писательских манер Бориса Чиндыкова и Дениса Осокина было нам подсказано, в первую очередь, внешним сюжетом рассказа "Овцы, которые хотят смерти" (в оригинале, скорее, "Овцы-самоубийцы"). Этот рассказ  Чиндыкова, написанный еще в 1981 году, до сих пор не был переведен на русский язык и печатается в "Ирěклě сăмах" впервые в переводе Сандра Савгильды. Как и в осокинских "Овсянках", речь в нем идет о том, как герой потерял жену, присутствуют ненавязчивые элементы некрофилии и, конечно, народные мотивы.

Борис Чиндыков - автор, известный читающей чувашской аудитории: прозаик, драматург, поэт, лауреат госпремии Чувашии, в прошлом - главный редактор газеты "Аван-и" и республиканского толстого журнала "Лик Чувашии", публицист, сторонник политической и культурной самостоятельности своего народа. Чувашское национальное движение на данный момент затихло по сравнению с концом 80-х - началом 90-х, и неудивительно, что мы, живя в так называемой "федерации", зачастую ничего не слышим о культуре нетитульных народов России, если мы - не жители национальных республик. Слышим на улицах нерусскую речь - и проходим мимо, не вслушиваясь, а часто - и с заведомой неприязнью.

Судить о художественных текстах Чиндыкова русскоязычному критику можно лишь по небольшому количеству существующих переводов: в них много любви и грусти, много игры. Сравнивая рассказы Чиндыкова и Осокина, разделенные тремя десятилетиями, можно было бы порадоваться за то, как автор "Овсянок" попал в струю национальных литератур. Впрочем, еще латиноамериканские магические реалисты соединяли фантастику, миф, игру, такое соединение само по себе - не новость. Интереснее, как постмодернистское обращение с национальными мотивами поменялось за эти десятилетия - оно стало эпатажнее, бойчее, при этом в чем-то сократился зазор между читателем и писателем. Повлекло ли это потери  для национальной составляющей - вопрос дискуссионный.

Любовь после смерти, обряд похорон, его приспособление к современности - темы, более чем способные заинтриговать читателя. У Бориса Чиндыкова прекрасный поэтичный язык, его сюжеты трогают, образы завораживают: деревянная кровать стонет, как женщина ("Овцы..."); облакам угрожают острые зубья забора ("Валюкка и Кедерин"), как в чувашском фольклоре, в котором люди рвали небо на кусочки, пока оно не обиделось на столь вольное обращение. Почему же столь различна литературная судьба двух рассказов? Как мы собираемся показать, дело не только в языковом барьере и не только в политическом и культурном невнимании к "малым" народам. Д
ело еще и в том, что художественный мир Чиндыкова -  достаточно аутентичный, насколько это вообще возможно в современной литературе. Мир Осокина - более игровой и адаптированный для современного читателя, но без такого мира литературы "малых" народов, как ни печально, задыхаются, замкнувшись в себе.

Роднит два текста в первую очередь тема смерти, которая в традиционной культуре должна восприниматься легче, естественнее, чем в постиндустриальной:

река времени всего лишь высыхает, становясь рекой смерти - так и должно быть...  если только речь не идет о смерти любимой женщины и о смерти самой любви.

Обрядовость, фантастика, миф отчасти помогают героям обоих рассказов убить горе. В образе птичек-овсянок у Осокина и в образе овцы у Чиндыкова отражаются людские души. В обличье овцы к герою приходит его умершая жена - и снова соединяется с ним, совершая невозможное, ведь "мы любили друг друга, как любят друг друга звезды, и днем - как ночью: без конца - без краю, без начала и без конца. Мы занимались любовью, как это делают только злые духи". "Овсянки" Осокина - тоже о смерти молодой жены. Может быть, потому этот рассказ и стал известнее других его текстов, что не только имеет более долгое дыхание, но и написан пронзительнее многих. Но вот еще одна странная его особенность: писатель в нем отказывается от близкой ему манеры лирических миниатюр, в которых герой, как кажется, близок автору. История рассказана от третьего лица, рассказчик едет хоронить не свою жену, он помогает вдовцу. Обряд здесь - отчасти эротическая игра: вплетение мулине в волосы на теле усопшей, словесный эксгибиционизм над мертвым телом. Взгляд внимательный, но несколько отстраненный, затуманенный.

Денис Осокин, родившийся и живущий в Казани, любовно увлечен народами Поволжья. Он то додумывает несуществующую культуру вымершего народа меря, то собирает осколки других соседских культур - тоже, откровенно говоря, постепенно вымирающих, то придумывает собственные современные мифы: о керосиновой лампе как магическом предмете, о поцелуях-анемонах, об игрушечной утке на барабане как олицетворении возлюбленной (правда, может быть, и утка выбрана тут неспроста, а как творительница мира у ценимых им финно-угров?). У Осокина к возлюбленным применимо "мы детское" ("мы знали что кроме нас оленьки водили дружбу с усатыми личностями из союза архитекторов"), бытовая жизнь и эротические игры основаны на изобретательных обрядах. Например, приятно бывает купить походную палатку и отправиться с ней на окраину города, захватив одну из подруг - ту, которая первой согласится. Борису Чиндыкову обрядов выдумывать не нужно, можно лишь дополнить их собственными фантастическими элементами: герои большинства его переведенных рассказов - деревенские жители.

Пространство Чиндыкова - это чувашская деревня и вообще чувашский мир. Для чуваша, согласно Чиндыкову, Чебоксары - и столица, и провинция - всё; тут даже провинциальных актеров не бывает, все столичные. Герой его рассказа "Геннадий Андрейч - дурак учитель" не хочет первым в роду рвать связь с деревней и уезжать в город вслед за женой и дочерью, пусть и пропадет тут его высшее образование (Чиндыков Б. Рассказы. Перевод Зои Романовой // Лик Чувашии. 1995. № 3). Чиндыков - такой же принципиальный, не рвущий традицию писатель.

Что касается Осокина, его художественное пространство - это обыденная российская жизнь людей со стандартной серой внешностью, но в этой жизни есть и особенная романтика малых поэтичных бытовых деталей.

Отсюда - от отношения к народу и к мифу (от взгляда снаружи или изнутри) - все основные различия двух художественных миров. Деревенские герои Чиндыкова живут в оглядке на соседей, осокинские -  часто творят собственный городской индивидуальный миф. Осокин называет своих героев выдуманными именами, радостными и по-детски веселыми: "аист", "веса". У Чиндыкова встречаются имена чувашские - "Кедерин", например, но тут же отражена неуклонная русификация народа, эта же героиня рядом названа по-русски - "Катерина".

Впрочем, полная аутентичность традиционной культуре в наше время невозможна ни на каком языке. Даже того, к какому богу обращается, какого черта чурается перепуганный насмерть чиндыковский герой в "Овцах..." - христианского или языческого - здесь не понять: религиозные представления чувашей синкретичны. И говорящая овца, насколько можно судить по имеющимся у нас источникам, - чисто фантастическое существо. К так называемым "истинным" чувашам, согласно их традиционным верованиям, душа покойного могла являться в его же образе, в его одежде - либо совсем уж непохожею на человека, в виде тлеющего огонька, но никогда ни слова не произносила. Как и в нашем литературном источнике, чуваши таких визитов очень боялись: душа покойного могла утащить их с собой в иной мир. В этом соединении любви со страхом, преодолением себя в близости - тайна рассказа Чиндыкова.

Взгляд Осокина на малые народы - заинтересованный взгляд со стороны ("больше всего о земле знают чуваши. и называют ее словом щер (çĕр)"). Но, может быть, как раз чувашской культуре более, чем какой-либо иной, необходимо такое дружеское внимание. О патологической скромности и приниженности чувашей как национальной черте - самый любимый, кажется, самим автором рассказ Чиндыкова "Hotel Chuvashia" - тоже до сих пор не переведенный на русский язык.

Смысловые планы этого рассказа разнообразны. Почему "Гостиница Чувашия" звучит по-советски кондово, а "Hotel California" завораживает людей по всему миру? Дружба и величие союзных народов оказались таким же мифом, как и остальные сказки советских деятелей. Почему в русском городе чуваш-юродивый поет песню с припевом по-русски: "Мы, чуваши, дураки"?

Добровольно уходит из жизни главный герой, как это заведено у чувашей, и так печально веет метель о том, что и чувашский народ тоже близок к самоубийству, если не осознает собственного существования. Даже в фольклоре чувашей, согласно знаменитой пословице, собственная культура - это книга, которую съела корова.

Кажется, Борис Чиндыков просто не мог бы писать о своем народе отстраненно и по-русски. В плане политической позиции его можно назвать западником и национал-демократом. Но национальности в многонациональной России - тема болезненная, почти постыдная, даже если речь идет о выживании наций и культур - вопросе культурно-экологическом. Вероятно, для их спасения и нужна новая жизнеспособная экосистема - например, общеповолжская, по типу осокинской.

Мария Савельева

Иллюстрация: Владимир Агеев. Эсрель. Дух смерти (1983)

 

 
 
 

Удмуртская кафтанная электроника
19.10.2017
05:57

Удмуртская кафтанная электроника

"Ирĕклĕ Сăмах" знакомит чувашских читателей с новым проектом в удмуртской музыке
Чувашские общественники высказались против проведения ВПР в школах Чувашии лишь на русском языке
29.03.2017
14:58

Чувашские общественники высказались против проведения ВПР в школах Чувашии лишь на русском языке

ЧРОО «Ирӗклӗх» на днях направило обращение в адрес Министра образования и науки Российской Федерации Васильевой Ольги Юрьевны по вопросам проведения ВПР в Чувашии
Почему чиновники Чувашии со сталинских времен и до сих пор преследуют Митту?
04.03.2017
12:58

Почему чиновники Чувашии со сталинских времен и до сих пор преследуют Митту?

Актуальное интервью ко всемирному дню писателей